– Все равно. Вы играете чувствами влюбленного…
– О, что вы, Мари! – воздел руки принц в наигранном ужасе. – Я вовсе не посягаю на чувства шевалье Арамиса, тут он волен оставаться их единственным владельцем и распорядителем. Я-то вас нисколечко не люблю, очаровательная распутница, я просто вас вожделею… Вы согласны с таким разделением обязанностей, шевалье? Вы ее любите, я вожделею, нужно только устроить так, чтобы не мешать друг другу…
– Совершенно согласен с вашим высочеством, – сказал д’Артаньян, решив вести себя так, чтобы не выбиваться из царившего здесь настроя. – Очень мудро сказано…
– Вот видите, – сказал Гастон спутнику. – Мне о нем сказали сущую правду – он вовсе не деревенщина и не святоша. Мне он кажется совершенно разумным человеком…
Принц Конде пока что помалкивал, восседая с видом серьезным и чуточку озабоченным. Выглядел он настоящим вельможей, осанистым и величественным, но д’Артаньян достаточно общался с парижскими сплетниками, чтобы узнать уже: законность рождения принца в свое время оспаривалась вполне открыто. Существовали сильные подозрения, что его матушка, Шарлотта де Ла Тремуйль, родила его от своего пажа, гасконца Белькастеля (приходившегося, кстати, отдаленной родней де Кастельморам), а после, когда вернулся законный муж и ветреная Шарлотта испугалась, что истинный отец не удержит язык за зубами, она хладнокровно отравила беднягу пажа. По этому делу было даже наряжено следствие, тянувшееся восемь лет, начался судебный процесс, но по приказу доброго короля Генриха Четвертого он был прекращен, а все бумаги сожжены (злые языки шептали даже, что отцом принца Конде был сам Генрих, и незадачливый паж поплатился жизнью именно за то, что был посвящен в опасные секреты, а вовсе не за собственные постельные подвиги).
Уже полностью обретя спокойствие, д’Артаньян подумал с цинической веселостью: "Если молва все же права в той ее части, что касается пажа Белькастеля, то мы с этим принцем, изволите ли видеть, родственнички, хоть и весьма отдаленные… Хотя, честно признаться, меня такой родственничек вовсе не радует…"
– Господа, – сказал принц Конде решительно. – Быть может, вы перестанете упражняться в остроумии? До утра совсем близко, а нам нужно немало обсудить…
– Да, конечно, – кивнул Гастон. – Мне просто хотелось, чтобы шевалье немного освоился в нашем обществе и перестал стесняться…
– По-моему, он вполне освоился. Не правда ли, шевалье?
– Да, разумеется, – сказал д’Артаньян и даже принял позу, казавшуюся ему непринужденной и вполне соответствующей моменту.
– Мы уже успели немного поговорить, – сказала герцогиня, положив голову на плечо д’Артаньяну. – Шевалье, как я и предполагала, горит желанием изменить свое убогое положение… и не боится риска.
– Приятно слышать, – серьезно кивнул принц Конде. – Именно эти побуждения и делают из людей отличных заговорщиков… К тому же вы, дорогой Арамис, служите у де Тревиля, а значит, вам будет еще легче принять приглашение на охоту…
– На охоту? – переспросил д’Артаньян.
– Вот именно, – сказал Гастон Анжуйский. – Охота будет, надо вам сказать, на красного зверя, ха-ха-ха! Объяснять вам подробно или вы проявите сообразительность? Ну-ка, шевалье, я хочу узнать, острый ли у вас ум…
– Я, кажется, понимаю, – медленно произнес д’Артаньян, сведя в одно все слышанные до этого намеки, кое-какие собственные догадки и наблюдения. – Вы, господа, намерены сместить кардинала?
Принц Конде с хищной улыбкой сказал:
– Браво, шевалье! Но вы чуточку не угадали. Вернее, остановились в своих рассуждениях на полдороге. Мы вовсе не намерены его смещать. Мы твердо намерены его убить. Только так можно рассчитывать от него избавиться раз и навсегда. Потому что его высокопреосвященство, надо отдать ему должное, противник страшный. Такие люди перестают быть опасными, только оказавшись в гробу. Все прежние попытки сместить, как вы выражаетесь, кардинала ни к чему не привели – его величество, как всем известно, страдает раздвоенностью натуры. С одной стороны, кардинала он ненавидит, как ребенок ненавидит строгого ментора, с другой же – чувствует себя за спиной Ришелье так уютно и безопасно, что никогда не отважится с ним расстаться… Я много думал над сложившейся ситуацией и пришел к выводу, что действовать прежними методами более нельзя. Его надо убить, черт побери! Проткнуть, как каплуна, благо многие сделают это с превеликим удовольствием!
– Именно это я вам и пыталась втолковать чуть ли не два года, мои прекрасные господа… – тоном уязвленного самолюбия прервала его герцогиня.
– Мари, Мари… Ну ладно, вы были правы, вы светоч разума и здравого рассудка, а мы с Гастоном были глупцами… Довольны вы теперь? Вот и отлично. Итак, дорогой Арамис… Всякий заговор проходит две стадии – разговоров и действий. Разговоры уже позади. Действия вот-вот будут предприняты. Готовы ли вы в этом участвовать?
"Интересно, сколько я проживу, если вдруг решительно откажусь? – подумал д’Артаньян. – Пожалуй, ровно столько времени, сколько ему понадобится, чтобы броситься к двери и крикнуть вооруженных сообщников, так как когда человеку предлагают участвовать в таком вот дельце, поблизости непременно спрячут парочку вооруженных сообщников на случай непредвиденных осложнений…"
– Господа, неужели я похож на человека, способного упустить такой шанс?! – воскликнул он непринужденно. – Простите за прямоту, но мы, провинциальные рубаки с пустым кошельком, просто вынуждены быть циниками и хвататься за любую возможность… Я хорошо представляю, какие выгоды ждут человека, оказавшегося на вашей стороне в таком вот предприятии…
– Боюсь, шевалье, вы не вполне представляете все выгоды дружбы с нами и верного служения нам… – вкрадчиво сказал Гастон Анжуйский.
– Простите, принц? – поднял бровь д’Артаньян.
– Весь вопрос в том, насколько далеко простирается ваш цинизм, – сказал Сын Франции с тем же коварным и хитрым выражением.
– Дьявольщина! – воскликнул д’Артаньян. – А если я вас заверю, что он вообще не стеснен границами, рубежами и препятствиями?
– Он мне нравится, черт возьми, – сказал принц Конде. – Не то что все эти идеалисты, с ними вечно хлопот полон рот… По-моему, вы можете говорить с ним откровенно, принц. Во-первых, он жаждет сделаться персоной, а во-вторых, вне всякого сомнения, хорошо представляет, чем для него чревата измена, так что нет нужды брать с него страшные и прочувствованные клятвы, которые люди циничные все равно нарушают без зазрения совести…
– Герцогиня, – в приступе внезапного озарения произнес д’Артаньян, повернув голову так, что их лица почти соприкасались. – Я правильно понял произнесенные вами стихи? Вы ведь не зря упомянули, что смерть будет одинаково безжалостна и к Господину, и к Прелату… Сдается мне, охотники не ограничатся одним зверем… Ваши замыслы направлены гораздо дальше. Выше, я бы выразился…
– Вы видите в этом что-то пугающее? – небрежным тоном, словно случайно положив руку на эфес шпаги, осведомился принц Конде. – Или категорически для вас неприемлемое?
Д’Артаньян ощутил, как напряглась прильнувшая к нему герцогиня, и понял, что настал кульминационный момент.
– Быть может, я и разочарую вас, господа, – сказал он, – но замысел этот мне не кажется ни пугающим, ни неприемлемым, а только лишь крайне выгодным.
Брат короля и кузен короля обменялись быстрыми взглядами, после чего Конде медленно убрал руку с эфеса. Гасконец физически ощутил, как ослабло витавшее в воздухе напряжение.
– Я же говорила вам, что он подходит, – сказала герцогиня.
– Что бы мы делали без вас, Мари… – усмехнулся герцог Анжуйский. – Дорогой Арамис, вам, как и многим провинциалам, наверняка приходилось охотиться?
– Конечно.
– И вы разбираетесь в охотничьих собаках?
– Неплохо.
– Вы воспитываете щенков, отбираете лучших…
– Случалось не единожды.
Герцог Анжуйский прищурился:
– А случалось ли вам топить еще слепых щенков? Тех, из кого заведомо не могло выйти никакого толку?
– Бывало, – сказал д’Артаньян.
– Собственно говоря, этим нам и предстоит заняться. Вполне возможно, какой-нибудь чувствительной натуре утопивший хилого щенка собачник покажется варваром и палачом – но человек понимающий-то знает, что это делается не из склонности к мучительству, а ради улучшения породы… пожалуй что, в интересах самого щенка, в противном случае обреченного на болезни и прозябание…
Д’Артаньян подумал мельком, что мнением самих щенков, строго говоря, никто никогда не интересовался. Могло оказаться, что у них имелась своя точка зрения, решительным образом расходившаяся с намерениями владельца псарни. Но он промолчал: как бы там ни было, в словах его собеседника был свой резон – в доме д’Артаньяна не раз топили слабых и болезненных щенков, из которых не могло вырасти ничего толкового, и эта печальная процедура знакома каждому завзятому собачнику…
